Последний день, а я пересчитываю ребра под струей горячей воды из пробитой трубы. Все стены вокруг измазаны нанодерьмом, и бегущие по ним трубы есть сеть киберпоебени надо всем, что я помнил и знал. Последний день, осталась пара часов, а пар из той же трубы и из лужи под нею и мной застилает всю сеть, так похож на молоко, что стекало по стенам сознания и выщипывало перья птичек моих легких. Сегодня было правое легкое. Вместо мозга у меня стеклянное крошево одного большого правого легкого. Пищевод забит никотином, который выходит из меня подобно бегущим с тонущего корабля крысам. В воде подо мной провода, срезанные башенками окурков у параллелепипедных трамваев, им отсосали обнажившиеся контакты, и их многочисленные оргазмы стали опять-таки молоком подо мной, надо мной, перед глазами, в мозгу, в пищеводе и легких. Последний день, а я в теплом белоснежном дерьме недалеко от своей руки в воде вижу прожилки одного из последних тлеющих листьев. Осени не было, листья и щепки светились вхолостую в надежде аудио-судорог, но кость так и не раздроблена, а щепки не летят. Не горели листья и вены, было только флюоресцентное молоко, что обжигало сознание, стекая с подсознания на белки без яблок. Перед яблоками в снегу я чувствую очередные 20 грамм вещества в вене, уголь рун на ней не истекает кровью. Вены забиты порошком белым-белым, как молоко, извергнутое подо мной в уберсеть. Убер. Убер. Последний день. Надо заканчивать с этим нано. Я в белом снегу-поро|шок пытаюсь согнуть кости и зацепиться за холод. Осень мертва. Последний день. Я опустил голову, сузив глаза.